ЛичностиЛюди, которые знали Вагифа Мустафазаде лично, вспоминают непростую историю самого известного азербайджанского джазмена.
ДИЛЯРА ДЖАНГИРОВА
Солистка ансамбля «Севиль»
В «Севиль» я пришла совсем юной, в 17 лет. Нас было четыре девочки, вокальный квартет, а Вагиф нами руководил. Он уже был известен в Баку, когда мы познакомились, но, конечно, это была не такая известность, как сейчас: тогда же не было ни интернета, ни мобильных, информация совсем по-другому распространялась. Он разный был, как и любой талантливый человек. Мог быть и жестким, и мягким, и строгим, и вспыльчивым. Но одно точно могу сказать: человек он был очень хороший. Жестокости в нем совсем не было. И большую часть времени он ужасно добрым был, конечно. Но в работе нам спуску не давал. Мы репетировали пять дней в неделю по четыре часа, вечерами, и не дай бог было опоздать! Этого он не терпел. Мы занимались действительно не покладая рук. Ну представьте, пять дней репетиции, каждую неделю обязательно получасовой концерт и запись! Мы записали столько песен! Страшно даже представить сколько! Жаль, что многое пропало: на радио из экономии пленки старые записи просто смывали и записывали что-то другое. А нам говорили: это золотой фонд, он не пропадет...
В бытовой жизни он был беспомощным, не умел доставать, требовать, выбивать, просить. Еще и гордым был очень, самолюбивым. Поэтому всем занимались его жена и мама. Эльза (жена Вагифа. – Прим. ред.) вообще была кем-то вроде его менеджера, хотя тогда и слова-то такого не знали.
Мне кажется, что работа в «Севиль» его немного тяготила: сольные проекты для него были все-таки важнее. Хотя и то, что он с нами делал, ему тоже очень нравилось, он в эту работу погружался с головой – и ведь действительно очень необычная музыка получалась. Но чистый джаз ему был интереснее. До него ведь никому в голову не приходило, что мугам и джаз можно совместить. Когда он начал такие вещи играть, у людей просто лица вытянулись от удивления.
«Мугам и джаз можно совместить»
СЕВИЛЬ АХМЕДОВА
Солистка ансамбля «Севиль»
У меня музыкального образования не было, и ноты читать я не умела. А в ансамбле это было важно, надо было очень быстро учить партии с листа. Но, видимо, я Вагифу Азизовичу на прослушивании понравилась: сперва он меня в ансамбль не взял, а потом все-таки решил попробовать. Пришлось все очень быстро учить.
Он единственный из всех азербайджанских артистов выходил на сцену в таком виде: все были в галстуках, а он в клешах, туфлях на толстой подошве, в сорочке какой-нибудь невероятной. Высказывания по этому поводу его ужасно раздражали, он возмущался: «Вы на руки мои смотрите, на то, что я играю». Нервы из-за этого он очень много потратил. Но все-таки «Севиль» для него был отдушиной, здесь он официально работал, и работа эта была для него интересной, что бы ни говорили.
Он часто повторял: «Я знаю, что рано уйду, но не знаю когда. Знаю, и все». Эльза рассказывала, как однажды она начала ему говорить, что вот, мол, мы с тобой состаримся, будем гулять по бульвару. А он ответил: «Я никогда не буду стариком».
«Он в клешах, туфлях на толстой подошве»
ФАИК СУДЖАДДИНОВ
Пианист, композитор
Познакомился с ним году в 69-м – я тогда в Баку в кинотеатре «Азербайджан» играл, а он в Тбилиси в «Орэра» работал. Наездами бывал в городе, ну и заходил к нам, мы музицировали вместе. Вагиф был человек яркий, любил играть, упрашивать его не надо было. Когда он у нас в кинотеатре садился за пианино, никто на сеанс не шел, все его слушали. Говорят, у пианиста должны быть длинные пальцы, усидчивость. У Вагифа ничего такого не было, но ему и не нужно было. Он мог не касаться клавиш неделями, а потом взять и сыграть божественно. Он пианист был от Бога, такие редко рождаются. Лиричный очень, девочки от его соло плакали, бывало. Но и сложный был человек, с характером.
Вагиф был новатором, уникальным совершенно. А тогда деятели от культуры саксофон считали агентом империализма, а джаз – чуждым явлением. Сейчас все по-другому, но вот такого, как Вагиф, уже нет. Раньше играли на поломанных барабанах, на пианино «Красный Октябрь», черт знает на чем, а сейчас, пожалуйста, – и ноты есть, и аппаратура, и видеозаписи, и что хочешь, а музыки такой нет. А Вагиф на раздолбанном пианино играл лучше, чем сейчас играют на «Ямахе» или «Стэнвее».
«Такие редко рождаются, лиричный очень»
АКИФ СУЛЕЙМАНБЕЙЛИ
Саксофонист, композитор
С Вагифом я проработал, к сожалению, всего год. Это был последний год его жизни, он тогда набирал молодежь в новый состав своего ансамбля «Мугам». Мне в то время было 19 лет, и он нам почти отцом стал. Отучал даже курить, говорил: «У меня весь старый состав курить бросил, и вы тоже бросите». И действительно, мы все постепенно курить перестали. Я от него очень многому научился.
Удивительным в нем было то, что он знал досконально и джаз, и мугам. Джаз-мугам сейчас многие пытаются играть, но это больше имитация – просто какие-то куски вставляют, а Вагиф знал мугам от и до. То, что он делал, никому повторить не удается. Может, потому, что он жил в старой крепости, где стены просто плачут мугамом. Там есть такой Губернаторский садик, и вот в нем сидели мугаматисты, курили трубки. Джазмены и мугаматисты друг друга вообще-то игнорировали, они даже одевались по-разному: мугаматисты – в узкие брюки, джазмены – в клеши. Но Вагиф находил с ними общий язык, и мугаматисты его уважали. С утра он сидел в этом садике и о философии мугама разговаривал, а вечером садился джазовые стандарты играть. Родится ли еще такой человек? Не знаю.
«Он в саду о философии мугама разговаривал»
