Широкий канал отделяет от основной части Венеции длинный узкий остров Джудекка. Здесь, неподалеку от знаменитой набережной Дзителле, украшенной постройками великого Палладио, в здании муниципального театра Centro Civico расположился азербайджанский павильон 53-й Венецианской биеннале.

Сейчас сюда можно попасть за несколько минут на вапоретто – маршрутных катерах, отшвартовавшись прямо от площади Сан-Марко. А когда-то на остров уезжали в поисках покоя. Здесь жил Микеланджело, бежавший в Венецию после поражения флорентийской республики. Здесь уединялись для работы поэты и художники. Сюда удалялась отдохнуть от городского шума венецианская аристократия. Судя по описаниям и сохранившимся воспоминаниям, Джудекка славилась чудесными садами и загородными виллами. Несмотря на то что нынешний остров сильно застроен, цветущие палисадники и расслабленная дачная атмосфера сохранились. И хотя устроители сетовали, что павильон расположен далеко от основной экспозиции, которая по традиции разместилась в Арсенале и садах Джардини, есть у Джудекки свои преимущества. Приехавший на остров путешественник не сбежит отсюда быстро: путь сюда пусть и недолог, но требует некоторых физических усилий. До соседней выставки тоже надо добираться по воде – плыть на близлежащий остров Сан-Джорджо Маджоре, где разместил свою инсталляцию Питер Гринуэй. Соседство, прямо скажем, лестное. Так что есть в загородном расположении Джудекки свои бонусы.

«Два года назад мы дебютировали в Венеции, – рассказывает куратор азербайджанского павильона искусствовед Лейла Ахундзаде. – Тогда мы впервые представляли страну, и в экспозиции были показаны наиболее интересные проекты молодых художников. В этот раз мы поставили перед собой другую задачу. Мы решили показать не только сегодняшние тенденции, но и наши корни, традиции – «генетику» современного азербайджанского искусства. Поэтому два проекта экспозиции отсылают к двум национальным традициям – ковру и миниатюре. А смысловым центром нашего павильона мы сделали работу Таира Салахова «Тебе, человечество». Это полотно было впервые показано в день, когда Гагарин полетел в космос. Но оно актуально и сейчас. Потому что несет свет и веру в будущее. Для сегодняшней ситуации в мировом искусстве это очень важный аспект».

Под сенью девушек

Наиле Султан повезло, ее работы стали визитной карточкой азербайджанского павильона в Венеции: на набережной Дзителле то и дело наталкиваешься на яркие плакаты с изображением азербайджанских красавиц, а в экспозиции им отведены две стены основного зала. Наиля окончила азербайджанский Институт искусств, где ее педагогом был замечательный художник и искусствовед Керим Керимов. Именно он открыл своим ученикам мир азербайджанской книжной миниатюры и коврового орнамента. «Он водил нас в архивы и показывал подлинные азербайджанские миниатюры. А поскольку он преподавал у нас и ковроделие, то я влюбилась одновременно и в миниатюру, и в орнамент», – рассказывает художница. Ее картины объединяют две древнейшие традиции декоративного азербайджанского искусства. Но эти работы вовсе не выглядят архаично: Наиля умело обрабатывает язык древних мастеров, приспосабливая его к своим замыслам.

Наиля Султан: «Все девушки на этих полотнах – мои лирические героини. За каждой картиной стоят мои чувства и переживания, а вовсе не литературный текст, как в книжной миниатюре, и не набор символов, как в традиционном орнаменте. Я пишу сюжеты, связанные с моей мечтой. Создаю то, чего в реальной жизни у меня не было. В детстве, когда после дождя на небе появлялась радуга, я тянулась, чтобы ее потрогать. Но так и не достала. Зато мои работы исполнены в радужных тонах. Зрители говорят, что после них поднимается настроение».

«Гиперреалист»

Нияз Наджафов похож на свои полотна: такой же динамичный, резкий, спонтанный, подкупающий откровенностью и странной логикой. Мы знакомимся на набережной, ожидая такси. Ветер поднимает на канале Джудекка волны: таксист никак не может причалить. На дежурный вопрос: «Как вам Венеция?» – неожиданно слышу нестандартный ответ: «Не нравится. Стамбул интереснее». Заметив мое удивление, Нияз тут же поправляется: «Окраины Венеции нравятся. А в местах, где полно туристов – Сан-Марко, Риальто – кажется, что эти люди своими фотовспышками крадут у города его сакральность. Детали куда-то исчезают, остаются лишь виды. А еще кругом эти киоски с масками. Я даже сюжет придумал: маски маршируют по городу, а туристы – все эти толпы японцев, китайцев, американцев – стоят в витринах, и маски на них глазеют». Нияз не любит, когда его с кем-нибудь сравнивают. А происходит это постоянно, поскольку его яркие полотна буквально напрашиваются на сравнение – с экспрессионистами, сюрреалистами… «Не люблю я весь этот сюрреализм. Не признаю школ и академий. Я никогда нигде не учился и всегда старался перерисовать тех, кто усердно занимался в разных художественных школах. Все, что я рисую, – чистый реализм». Последний тезис можно поставить под сомнение. Нияз тут же тащит меня к стенке, где в несколько рядов, тесня друг друга, висят его картины. «Это – вся моя жизнь. Спрашивайте про любую – расскажу». Присматриваясь к полотнам, указываю на самое сюрреалистичное: батарея центрального отопления обросла человеческим телом без рук. «Это вообще гиперреализм, – усмехается художник. – Зимой дело было. Батарея в доме сломалась. Холодно, а денег на ремонт нет. Вот я помолился перед сном и попросил у Бога тепла. Проснулся – обе батареи работают. А рук у них нет, потому что я для этого пальцем не пошевелил. Вот так. Говорю же: что пережил, то и пишу». К картинам Нияза – интерес особенный. Мимо его «бестиария» (так окрестили художники стенку с его полотнами) зрители равнодушно не проходят. Странные, то по-детски наивные, но чаще – болезненные, сюжеты буквально цепляют зрителя.

Нияз Наджафов: «Каждый человек может рисовать. Я бы даже шоу организовал на телевидении. Отобрал бы людей, которые точно не умеют рисовать. Не звезд экрана, а простых людей – слесарей, сварщиков, ткачих. И дал бы им задание: нарисовать портрет или натюрморт в академической манере. Я уверен: каждый нарисует. Другой вопрос: зачем это ему? Вот мне – надо. Я без этого не могу, это мой наркотик. Я даже у Бога прошу, чтобы он помог мне нарисовать картину. Но чтобы при этом нарисовал ее я сам».

Закодированный автограф

Войдя внутрь павильона, зритель сразу попадает в черную комнату. Слева – скульптура раскинувшего руки человека, чья поза напоминает о монументальных композициях эпохи первых космических полетов. Фигура щедро усыпана зеркальной мозаикой. Напротив нее вращается земной шар, но поскольку он тоже покрыт зеркалами, то невольно вызывает в памяти школьные дискотеки. Ностальгические воспоминания усугубляет музыка, льющаяся откуда-то из глубины. Углубившись в недра таинственной комнаты, зритель натыкается на экран, на который проецируются фотоснимки. Последовательность кадров лишена признаков логической организации: Чарли Чаплин, британская королева, голодающие дети третьего мира, Альберт Эйнштейн, 11 сентября, разрушенный Бейрут, взлетающий самолет… Образ самолета повторяется несколько раз. Рядом с экраном к мозаичной поверхности стены прикреплена обожженная инструкция по технике безопасности – из тех, что кладут в самолетах в сиденье противостоящего кресла. «В случае вынужденной посадки на воду наденьте спасательный жилет…» I trust – так называется эта инсталляция Теймура Рустамова.

Теймур Рустамов: «Это очень личная работа. По сути, человек, раскинувший руки и готовый взлететь, – я сам. Эти зеркальца – мои впечатления с 1960-х годов по сегодняшний день. Рядом со мной, готовящимся взлететь, – земной шар. Похоже на монументальную скульптуру советских времен. Я сам из того времени. А эта поза означает: хочу летать и боюсь летать. Поэтому фигурка человека стоит так низко. Инструкция по технике безопасности для меня – островок надежды. Самолет упал, но инструкция, пусть и обгоревшая, осталась – это значит, что спасение возможно. I trust. В слове trust спрятана анаграмма моего имени. Эту работу я посвятил своему роду. Мой папа окончил Строгановку и принимал участие в первом конкурсе работ, посвященных полету в космос. И я к этой теме вернулся. Но своего взлетающего человека специально снял с пьедестала. Я из поколения людей, которые боятся высоты. Те, кто родился в 1950–1960-е годы, меня поймут».

Островок безопасности

Теймур Даими – художник опытный, участвовал в международных проектах и написал десятки критических статей. К современному арт-процессу он относится скептически: «Слишком много политики и ангажированности». Его работы отличаются четкостью замысла, который способен разгадать даже неподготовленный зритель. Даими – видеохудожник, но в последнее время склоняется к кинорежиссуре. «Меня интересует синтез кино и современного искусства. Быть может, впоследствии я займусь созданием киноинсталляций», – поясняет Теймур. На биеннале в Венецию он привез видеоработу под названием «Идиллия». Зритель видит на экране документальную съемку: влюбленная парочка сидит на скамейке посреди шумного города. Девушка то дремлет на плече своего спутника, то просыпается: молодые люди так увлечены друг другом, что не замечают проносящихся мимо машин, людского потока и направленного на них объектива видеокамеры. Лишь иногда их идиллию нарушает сам художник, резкими монтажными склейками вжививший в это видео кадры недавних мировых катаклизмов: падающие самолеты, горящие дома, автоматные очереди. Между тем влюбленных на скамейке эти звуки не тревожат: они наслаждаются минутами близости, им наплевать на грядущий апокалипсис, в присутствии друг друга они не чувствуют никакой опасности. Зато зритель почти физически ощущает, сколь беззащитно и эфемерно человеческое счастье в мире, где каждое новое мгновение таит в себе угрозу.

Теймур Даими: «Этот фильм я снимал в Греции в городе Салоники. Я просто присел в парке отдохнуть и увидел на скамейке напротив эту пару. Они сидели очень долго, и я начал снимать. Их состояние было уникальным. Все вокруг кипело, бурлило. А они представляли собой какой-то заповедный оазис, идеальный уголок, Эдем. Меня удивило, что в современном мире люди еще способны настолько уходить в себя и сохранять свое пространство нетронутым. Я начал монтировать фильм после того, как увидел рабочий материал. И добавил туда вставки, чтобы усилить контраст. Я задаю вопрос: можно ли в современной ситуации оградить свой островок приватности? Ведь мы против нашей воли ежедневно оказываемся втянутыми в социальные и политические процессы. Мы сейчас переживаем переломный момент, после которого в современном искусстве все начнет стремительно меняться. Когда мне говорят, что Дэмиен Херст и Джефф Кунс – главные художники современности, я понимаю, что с этим искусством что-то не так. Утрата каких-то моральных критериев оказалась катастрофической для пространства контемпорари-арт. Потому что в реальной жизни не все позволено».

Обратный отсчет

Когда фотограф Павел Самохвалов снимал Фарида Расулова, то поинтересовался у его коллег: «Он случайно танцами не занимался?» Вопрос логичный: Фарид ходит, будто пританцовывает, ни секунды не стоит на месте, а на лице – неизменная улыбка. Необходимым элементом любого проекта считает иронию. «Люди слишком серьезно относятся к себе и своему творчеству. Поэтому на биеннале так много скучных и надуманных произведений», – считает художник. Видеофильм «Инерция» скучным назвать язык не повернется. Его уже показывали в Москве на фестивале «Содружество». Для начала зрителя ожидает небольшой шок: на экране крепкие мужские руки разделывают куски мяса. Первое желание – брезгливо отвернуться. Но умиротворенная компьютерная музыка, звучащая за кадром, заставляет вглядеться в изображение. Лишь спустя несколько секунд понимаешь, что человек на экране не режет животное, а собирает его по кускам. Кажется, фильм почти что о чуде воскрешения. Сопровожденное «музыкой для релаксации», это видео завораживает.

Фарид Расулов: «Работа родилась случайно. Этот человек работает мясником уже 50 лет, но сам не ест мясо. Он действует по инерции, и так же называется видео. Это инерция заученных движений и инерция 50 лет его жизни. Я запустил это видео в обратном направлении. Получается, что мой герой кусочек за кусочком собирает обратно эти годы. Деконструкция наоборот – последствие моего медицинского образования. Я счастлив, что не учился в Академии художеств. Все мои любимые художники – самоучки. Нельзя позволять загонять себя в рамки».

Вариации на заданную тему

Комната, где экспонируется инсталляция Тарлана Горчу «Виртуальные ковры», напоминает пространство для чайной церемонии. Ковры на полу, ковры на стенах. Видеофильм, рассказывающий про школы и традиционные ковровые орнаменты. На первый взгляд кажется – этнический рай. Посетители не сразу обращают внимание, что висящие на стене ковры – серия бумажных постеров. В качестве отправной точки художник взял орнамент XIX века Гянджинской школы и на основе его элементов создал пять новых композиций. Свою работу Тарлан сравнивает с джазовой импровизацией, когда изначально выбранная мелодия, пройдя несколько кругов вариаций, меняется до неузнаваемости и в конце концов рассыпается. То же самое происходит и с традиционным азербайджанским орнаментом, элементы которого сперва теряют симметрию, становятся все более минималистичными, а затем и вовсе растворяются. Последняя работа представляет собой освобожденное от рисунка поле, окруженное лишь ковровым бордюром.

Возможность проявить фантазию и «соткать» собственный неповторимый ковер предоставляется каждому посетителю павильона. В качестве остроумного дополнения к инсталляции Тарлана Горчу арт-группа Khatt создала интерактивную игру, куда были заложены элементы традиционного азербайджанского орнамента. Каждый желающий может собрать из этих фрагментов ковер своей мечты, распечатать на принтере и унести с собой.