Каждый, кто вспоминает Григория Гурвича («Режиссер, драматург, телеведущий», – бубнят словари), говорит о том, сколько в нем было жизни: энергии, мягкого напора, юмора, жадности к знаниям, торопливости. Каждый, кто вспоминает Григория Гурвича, немедленно вспоминает о смерти. Он сгорел стремительно: то, что казалось легкими болями в спине, оказалось смертельной болезнью.

Что осталось после него, ушедшего 42-летним? Театр «Летучая мышь», о котором до сих пор ходят легенды; несколько пьес, до сих пор не собранных воедино; друзья, которые все не могут перестать вспоминать к каждому слову этого грузного человека, который был ни на кого не похож.

Большинство из тех, кто описывает бакинское детство Гриши Гурвича (обыкновенно в пересказе его мамы Майи Львовны), останавливаются на образе мальчика из хорошей еврейской семьи: английский с пяти лет, с младенчества приставленная няня, не пропускать ни одной театральной премьеры. И все же образ однобокий. В Баку Гриша был прежде всего «сыном Гурвича». Отец будущего «повелителя летучих мышей» Ефим Григорьевич 40 с лишним лет возглавлял Азербайджанское телеграфное агентство.

За глаза его звали бакинским Талейраном, укладывая в эти два слова и выдающиеся дипломатические способности, и любовь к дворцовой интриге, и исключительное трудолюбие. Вот уж кто мог бы подписаться под словами Натана Ротшильда «Кто владеет информацией – владеет миром». Записные острословы-газетчики описывали его творческий путь формулой «от Багирова до Багирова». В самом деле, Гурвич возглавил Азеринформ (в 26 лет!) при Мир Джафаре Багирове, в 1940-х годах, а прервала его работу только смерть в 1987-м, так что и при Кямране Багирове Ефим Григорьевич успел потрудиться.

Бакинский вундеркинд

Ефиму Григорьевичу было 40, когда родился его единственный сын. Хотя на домашнюю жизнь у «Талейрана» оставалось совсем мало времени, этот мальчик стал одним из его больших жизненных проектов. Гриша должен был стать образцовым сыном, лучшим учеником, выдающимся эрудитом. Наследником. Судя по домашним историям, к 1961 году, когда Грише исполнилось пять, все уже было решено. Мама начинает водить его к преподавателям иностранных языков; дед, бакинский врач Лев Шик, сочиняет с ним стихи. Позже, уже в школьные годы, дед повез Гришу в Москву. Садясь в поезд, они договорились, что всю дорогу будут разговаривать только рифмованными четверостишиями. Сказано – сделано: почти трое суток все бытовые вопросы решались в строгой поэтической форме.

И эти ожидания, и та огромная поддержка, которую оказывала семья, сыграли свою роль. Гриша Гурвич должен был стать чудо-ребенком, вундеркиндом – и он им стал. Телепродюсер Кира Прошутинская, познакомившаяся с ним во время работы над программой «Старая квартира», вспоминает: «Он знал все. Гриша действительно знал все. Я всегда была уверена, что если он сказал, то проверять не надо». Но родителям этого было недостаточно. Даже в горчайших, трагичнейших воспоминаниях о сыне, который ушел раньше ее, мама Григория Майя Львовна не может не заметить: «В школе учился хорошо, но не блестяще». Скорее всего, и нервный тик, и шепелявая поспешливая манера речи, которую сам он именовал «полный рот дикции», тоже отсюда. Тяжело быть чудо-ребенком, это требует очень взрослой души.

Сцена зовет

Именно такая рано повзрослевшая, сформированная душа и была у Гурвича-младшего. Главная ее примета – умение и готовность принимать большие решения. Родители расчислили всю Гришину судьбу наперед, но он еще довольно юным перерисовал эту карту по-своему. Для него важнее всего была сцена. Что стало тому причиной? Непременные семейные выходы на бакинские театральные премьеры? Походы на гастрольные спектакли приезжих трупп? Фанатическая влюбленность в команду КВН «Парни из Баку»? Ясно одно: с ранних лет Гриша Гурвич мечтал о сцене.

Он был вполне сознательно старомоден: его шейные платки и галстуки-бабочки вспоминали все, кто был с ним знаком еще со студенческих времен. Сохранившиеся стихи бакинского периода целиком из того века – шуточные псевдовертинские вирши, безупречные по форме и безнадежно театральные, не от своего лица, а словно в маске написанные:

В саду горел цветами куст цикория,
В соседней рощице призывно пел лемур,
В тот самый день, когда фрегат «Виктория»
Доставил Вас на остров Сингапур.

На суаре у консула из Лимы
Вы приковали взгляды негров и людей,
Когда вошли, как крылья херувима
Прижав к груди букет из орхидей.

Его идеал – стилевой, культурный, человеческий – остался в XIX столетии. Его хранил именно театр. Неслучайно уже много позже, построив свою «Летучую мышь», Гурвич пригласил туда Ию Нинидзе, дебютировавшую в «Небесных ласточках». Он и сам в душе был той «мадемуазель Нитуш», которая знала: стоит только выйти на сцену, и все проблемы останутся в прошлом. Вот только Ия Нинидзе в 20 лет была шустрым олененком Бэмби, грациозной очаровашкой с манерами сорванца и внешностью Одри Хепберн. Гриша Гурвич был толстеньким и шепелявым еврейским мальчиком, сыном члена ЦК Компартии Азербайджана. Таких на сцене обычно не очень-то ждут.

Кроме того, театральной карьере воспротивились родители: хобби может быть любое, а образование должно быть приличное. Со скандалами и шумом было решено: сначала Бакинский университет, а потом посмотрим.

Маугли

Виктор Шендерович вспоминает: «Я занимался в табаковской студии, где Костя Райкин тогда ставил «Маугли». Одновременно он работал в «Современнике», и, когда театр приехал на гастроли в Баку, к Косте за кулисы пришел студент филологического факультета Гриша Гурвич – человек, ударенный театром, который хотел каким-то боком к театру прислониться». Позже Райкин предложил студенту попробовать написать тексты для песен-монологов в свою постановку «Маугли». Гурвич немедленно взялся.

Удивительно, но работы Гурвича для театра не собраны и не изданы. Память друзей сохранила отрывки и фрагменты, они нам и известны – словно бы он жил во времена Эсхила и Софокла, а не интернета и ксерокса. Но хор волчьей стаи из той постановки «Маугли» известен хорошо, хоть и был написан давно.

Будь ты мал иль стар,
Будь ты сер иль сед,
Но закон всех стай –
Будь во всем как все.

Будь хитер – как все.
Будь матер – как все.
Ты один из ста –
Вот закон всех стай.

Гурвича яростно тяготила любая стая, если не он был ее вожаком. Мальчик из цековского дома брал судьбу в свои руки.

Другие рельсы

Родительские попытки снова отговорить сына ехать в Москву и поступать в ГИТИС натолкнулись на нежданную твердость характера: филологический факультет Бакинского университета окончен, теперь пришло время делать то, к чему лежит душа. Однако в актеры Гурвич больше не собирался. С первой же попытки он поступает на режиссерский факультет.

Михаил Швыдкой, тогда еще не министр, а аспирант-театровед, говорит о тех днях: «Старшекурсники, а тем более аспиранты нечасто обращают внимание на тех, кто младше их по возрасту и годам обучения. Но все, что делал Гриша, и то, как он существовал в театральной среде, было настолько неординарно и ярко, что привлекало к нему внимание. Он нес в себе знойную яркость Баку, удивительного города, который вобрал в себя множество... Это все переплавлялось в какое-то неистовое остроумие совершенно особого толка». Это бакинское остроумие и вывело Гурвича на его особенную жизненную тропу. Если бы не оно, московская жизнь по степени предначертанности мало чем отличалась бы от накатанной дорожки цековского наследника. Да, Гурвич хорошо и с удовольствием учился на театрального режиссера. Существует легенда, что его, совсем молодого по театральным меркам человека, углядел художественный руководитель Театра имени Маяковского Андрей Гончаров, звал ставить классический репертуар. Как и положено молодому режиссеру, Гриша с трудом помещался в закосневшую структуру «театра с традициями» – даже поссорился с женой Гончарова, оказывавшей на внутреннюю жизнь труппы большое неформальное влияние. Хоть и сын бакинского Талейрана, к большой интриге Гурвич имел мало вкуса – и оттого из первой же стычки вышел проигравшим. Решил, что такого поведения ему никогда не простят, и перестал ходить в театр. Приятель позвонил через несколько дней: «Ты куда пропал? Гончаров тебя ищет». Спектакль был благополучно поставлен и прошел под благожелательное ворчание театральной среды без большого внимания прессы и публики. Эта история показательна именно потому, что ровно такую же (и непременно с женой худрука) можно найти в биографии почти любого деятеля современного театра. Жизнь снова расстилала перед Гурвичем рельсы до горизонта, а ему опять было тесно и неуютно по ним катиться.

Капуста

В свободное от серьезного творчества время Гурвич пламенно и неустанно занимался творчеством несерьезным. Детское всезнайство, филфак университета, режиссерский факультет ГИТИСа – все было поставлено на службу актерским капустникам.

Слово «капустник» так прочно обосновалось в современном русском языке, что происхождение его совершенно стерлось. В царской России деятельность театров и других публичных увеселений запрещалась на все время Великого поста. Застоявшиеся без дела актеры собирались по домам на постные пироги с капустой (именно такой пирог и назывался капустником – по аналогии с курником и рыбником) и развлекали сами себя сценками, этюдами, пародиями, песнями. Звали и друзей-товарищей. Началась эта традиция в Петербурге, но быстро перекинулась в Москву. Знамениты были капустники Малого театра, потом пальму первенства перехватил модный тогда МХТ. А в 1910 году впервые был дан публичный мхатовский капустник – уже безо всякого пирога, а напротив того, с билетами. Все сборы от него пошли больным артистам.

В позднем Советском Союзе капустники были отдушиной для выражения неудовольствия строем и прочей диссидентщины. «Капустные бригады» возникали при всех творческих союзах (в московском Доме архитектора до 1990-х годов просуществовал театр «Кох-и-нор и рейсшинка»), но самые мощные представления давались, конечно, в Доме актера. Здешнюю славу составили Александр Ширвиндт и Михаил Державин. Для этих капустников писали Семен Альтов и Михаил Жванецкий. Попасть на домактерский капустник было мечтой всякого светского бонвивана 1970-х.

Это была уже уходящая натура, когда за капустники в Доме актера со всей своей бакинской страстью и исключительными способностями принялся Гурвич. По сути, прикрываясь несерьезностью формы, Григорий выходил со своими постановками на публику чрезвычайно искушенную, все видевшую и многое слышавшую.

Успех был грандиозный. Зал не просто хохотал – люди с восторгом пересказывали друг другу только что увиденное. Ширвиндт официально признал Гурвича спасителем традиции.

Поздравлять триумфаторов за кулисы лично заявились парой Марк Захаров и Григорий Горин – создатели «Того самого Мюнхгаузена» и «Формулы любви», живые легенды. «А это всё кто писал?» Гурвич, потупившись, отвечал: «Я». «Очень, очень хорошо. А ставил кто?» – «Тоже я».

В этот момент, если верить легенде, Захаров произнес судьбоносные слова: «Вам надо восстанавливать «Летучую мышь». А Григорий Гурвич эту идею немедленно отверг: ведь ему хотелось заниматься серьезным театром!

Дела минувших дней

Театр «Летучая мышь» происходит из того же источника, что и капустники. Вернемся снова в 90-е годы XIX века. Художественный театр Станиславского и Немировича-Данченко стал главным театром страны, вместе с тем главными сделались и его капустники. Ими охотно и активно занимался Никита Балиев, влюбленный в МХТ фанатично, преданно и безответно. В нагрузку к большому пожертвованию его приняли в труппу, но за долгие годы позволили выйти на сцену только несколько раз в роли Хлеба в метерлинковской «Синей птице». В других ролях сильный кавказский акцент и невеликое актерское дарование пригодиться не могли. Постепенно от организации капустников Балиев перешел к мысли о театре-кабаре, где зрители сидели бы за столиками, а на сцене происходило нечто капустнообразное. Поговаривают, что название «Летучая мышь» родилось как противопоставление двум летучим символам МХТ – Синей птице и Чайке. Маленький театр стал чем-то средним между актерским клубом, где можно было выпить после спектакля, и театром сатирических миниатюр. Капустники и «Летучая мышь» стали легендой.

К легенде бессмысленно применять критическую оценку – напротив, ее светом озаряется все рядом стоящее. Вот и на Балиева пали лучи всего капустного сияния, сделав его из смешного и бестолкового толстячка с акцентом замечательным конферансье и главой авторского театра. Именно этот театр Захаров и предлагал восстановить Гурвичу.

Кабаре сто лет спустя

Совсем скоро выяснилось: брошенное Захаровым семя выросло в замысел полноценного театра. Стало понятно: только так, в собственном мире, построенном целиком с нуля, материализованном из несбыточной сказки, Гриша Гурвич может быть счастлив.

На первых порах Гурвич пытался подражать старой «Летучей мыши», не сразу догадавшись, что продвинулся в театральном искусстве уже гораздо дальше своего образца. Михаил Швыдкой писал про «Летучую мышь»: «Балиев пародировал известные феномены художественной жизни, он пародировал взрослую серьезную жизнь Художественного театра. Гриша пытался как бы передразнивать саму жизнь, а не только ее отражение, в серьезных художественных коллективах. Это было труднее. Однако Гриша, владеющий пером так же, как и режиссерскими мизансценами, умел создавать тексты, которые покоряли зрительный зал. Для него было важно чувствовать себя демиургом – создателем спектаклей».

Театр Гурвича был так же похож на балиевскую «Летучую мышь», как на театр «Молния», обнаруженный Буратино за нарисованным очагом. Воплощая мечту о никогда не существовавшем, Григорий сделал кабаре таким, как если бы этому театру и впрямь было сто лет.

Как, из какой мечты собрал Гурвич труппу для своего столетнего кабаре – этого не может понять никто, даже из числа выбегавших на эту сцену. «Такое ощущение, что все всё умеют! – восхищался актер и режиссер Михаил Козаков. – Певец с оперным голосом выдает степ. Классная певица танцует с кордебалетом. И хотя это не уровень Фреда Астера, не голос Барбры Стрейзанд, не гуттаперчевость и прыгучесть Джина Келли, почему-то забываешь о тех, легендарных, и наслаждаешься заразительностью, энергией, красотой молодых актеров и актрис. Им хочется играть, и это перебрасывается через рампу».

Гурвич не просто режиссировал кабаретные номера – он создавал иллюзию того, что за стенами кабаре длится жизнь, в которой возможно все то же безмятежное дуракаваляние. По невероятному стечению чудесных обстоятельств, «Летучая мышь» играла свои спектакли именно в том самом зале, где сто лет назад куролесили артисты МХТ. Мистика!

Человек из коммуналки

Если окинуть единым взглядом все, что сделал Григорий Гурвич, и все, что он выбрал не делать, поражает, насколько мало было в этом движения по течению, делания очевидных вещей. И в его телекарьере это заметнее, чем где бы то ни было. Продюсер Анатолий Малкин, зная Гурвича как постановщика капустников, позвал его режиссером на новую, только что выдуманную программу. Все, что Гурвич предлагал, Малкину не понравилось. Зато после долгих и мучительных поисков ведущего для программы остановились именно на нем.

Программа называлась «Старая квартира», в каждом ее выпуске люди вспоминали один прожитый ими год: от 1947-го до 2000-го. На сцене облезлого Дворца культуры МЭЛЗ была выстроена декорация коммуналки, в которой все герои программы оказывались вместе. Духом, душой, домовым этой квартиры и был назначен Гурвич.

Возмущению зрителей и телекритиков не было предела. Гурвич, слегка заикающийся, сильно шепелявый и немного картавящий, в крупных очках, делающих его подслеповатым, грузный, громоздкий, с сильным тиком, дергающим кустистые брови, был меньше всего похож на то, что представляют себе люди при слове «телеведущий». Но ошибки не было. Эрудиция, внутренняя культура и поразительная органика Гурвича сделали свою работу. Именно такому Грише Гурвичу, домашнему, неловкому и чуть пыльному, люди хотели нести истории своей жизни. Его слава взметнулась мгновенно.

Своим присутствием на сцене он уравнивал всех участников. Немолодая, красиво седеющая женщина из публики рассказывала ему, отчего хорошо танцует твист («Влюбилась в 16 лет, а он отлично танцевал. Пришлось много стараться и научиться»), Александр Ширвиндт описывал нравы московского ипподрома, а Анатолий Чубайс вспоминал ленинградскую юность. Со всеми он был ироничен и бережен. Второй продюсер «Старой квартиры» Кира Прошутинская вспоминает: «У него в ухе был микрофон; тихий или не тихий голос шеф-редактора нашептывал: «Гриша, останови его...», «Гриша, спроси его о том-то и о том- то...» Но в силу воспитания, даже когда ему самому осточертевало, он не мог остановить человека. Наконец Гриша нашел хороший способ: «Вот мне в ухо говорят, чтобы вас прервал – сам бы я ни за что не стал этого делать!» «Старую квартиру» смотрели все. Гурвичу умилялись в каждом доме, как талантливому ребенку соседей по коммуналке. Через пять лет от начала показа коллектив программы был награжден Государственной премией.

Вот только Гурвич получать ее уже не пришел.

Вдруг