В наши дни для появления на свет шелковой нити нужно то же, что и тысячу лет назад: терпение, точность и человеческие руки. Сегодня в Азербайджане это древнее ремесло переживает новое рождение: вновь разводят шелкопряда, откармливая его тутовыми листьями, прядут нить и возвращают к жизни традицию, почти утраченную к концу XX века. Чтобы прикоснуться к ней, мы отправляемся в Шеки.

День жаркий, и кондиционер в машине работает на полную мощность. Я накидываю на плечи любимый платок кялагаи цвета топленого молока – он всегда со мной. В путешествиях ему цены нет: места в сумке не занимает, ничего не весит, в прохладу греет, в жару бережет от солнца и очень красив. Мы едем на его родину, и я думаю: ну конечно, я знаю, как делают шелк, не на деревьях же он растет (спойлер: именно на деревьях).

В фермерском хозяйстве нас проводят к большому затененному ангару. Внутри – длинные ряды спиленных и аккуратно разложенных на утрамбованной земле неожиданно сучковатых ветвей тутового дерева. Когда глаза привыкают к игре света и тени, замечаешь, что «сучки» ежесекундно двигаются: на самом деле это очень упитанные десятисантиметровые беловатые гусеницы. Если застыть, замереть, то можно услышать, что ангар полнится шелестом. Это челюсти тысяч особей перемалывают сочные листья. «Видите, у некоторых поднята голова? Это значит, в настоящий момент они спят», – поясняет владелец ангара Маммед.

После рассказа о жизни тутового шелкопряда остается только один вопрос: как природе пришло на ум создать такое существо? Его яйца похожи на крошечные капельки, едва различимые невооруженным глазом: для того, например, чтобы густо населить этот ангар, понадобилась коробочка весом 20 граммов, в которой было около 50 тысяч будущих личинок. После того как яйца инкубировали в теплом и влажном помещении, через неделю-полторы личинки появились на свет.

Фото: Дмитрий Лившиц

Гусеницы Bombyx mori питаются свежими листьями одного-единственного дерева – тутовника. В Китае, откуда происходит тутовый шелкопряд, у этого дерева очень широкие листья. В Азербайджане растет другая его разновидность, но, как мы видим своими глазами, шелкопряды не жалуются и едят с большим аппетитом. Кормить гусениц нужно несколько раз в день – только тогда они будут хорошо расти. За полтора месяца, что они занимают ангар, съедают листья с двух тысяч деревьев!

Я спрашиваю у хозяина, нельзя ли гусениц просто запустить в сад, чтобы ели сколько влезет. Он рассудительно отвечает: «В сад нельзя – расползутся, лови их потом. К тому же нужно поддерживать температуру 20–25 градусов. Если холоднее или жарче, есть не будут. Они вообще знаете какие чувствительные? Не переносят грязь и запах алкоголя. Так что, если держать их в нечистом месте или находиться около в нетрезвом виде, могут умереть. Кто с ними работает, даже парфюм не использует».

Фото: Дмитрий Лившиц

За четыре недели (и четыре линьки) личинка увеличивается в десятки раз. После каждой линьки она просыпается страшно голодной и начинает с особенной страстью хрустеть листьями. А набрав предельную массу тела, приступает к прядению кокона. Мы оказались в нужное время в нужном месте: гусеницы пребывают на пике веса, еще два-три дня – и обернутся в коконы. К этому кульминационному этапу хозяин давно подготовился: еще зимой в семье навязали сухих и колючих веников из рапса.

За четыре недели (и четыре линьки) личинка увеличивается в десятки раз. После каждой линьки она просыпается страшно голодной и начинает с особенной страстью хрустеть листьями. А набрав предельную массу тела, приступает к прядению кокона. Мы оказались в нужное время в нужном месте: гусеницы пребывают на пике веса, еще два-три дня – и обернутся в коконы. К этому кульминационному этапу хозяин давно подготовился: еще зимой в семье навязали сухих и колючих веников из рапса.

Процесс формирования кокона происходит стремительно. Гусеница начинает выделять фиброин – нитевидный белок, покрытый клеем-серицином: он выглядит как прочная блестящая нить, и гусеница оборачивается этим волокном в течение всего двух-трех дней, что совершенно удивительно, учитывая, что нить в каждом коконе длиной до 1000 метров.

На этом этапе ряды в ангаре выстилают теми самыми сухими рапсовыми вениками, и гусеницы, повинуясь зову инстинкта, переползают на них и начинают плести «бараму» (так здесь называют кокон), завершая свой трансформационный процесс. Когда коконы будут готовы, Маммед муаллим соберет их все (из 20 граммов яиц обычно получается около 40 килограммов коконов) и отправит на шелковый комбинат. На этом его роль в спектакле будет окончена.

Пол ангара выстилают сухими рапсовыми вениками, на которых шелкопряды начинают плести коконы

Шелковую традицию в Шекинском районе активно поддерживает государство. С 2016 года всем желающим фермерам раздают коробочки с яйцами тутового шелкопряда – те самые, весом 20 граммов. В своих хозяйствах люди оборудуют для гусениц специальное пространство, в течение 40–45 дней ухаживают за ними и кормят листьями. Деликатный тутовый шелкопряд требует внимания, но если что-то пойдет не так, к ответу никто не призовет.

Когда фермеры сдают коконы на шелковый комбинат, за каждый килограмм они получают 11 манатов. Кроме того, государство финансово поддерживает и плантации тута. Результаты такой политики не заставили себя ждать: если в 2015 году во всем Азербайджане было произведено лишь 236 килограммов свежих коконов, то в последующие несколько лет показатели выросли в тысячи раз, в прошлом году коконов собрали более 280 тонн.

И тут опять возникает вопрос: допустим, матери­природе удалось создать куколку тутового шелкопряда, но как в голове человека смог сложиться невероятный технологический процесс по превращению кокона в струящуюся невесомую ткань? Точнее, по превращению 2000 коконов и 70 килограммов листьев тутовника в одно вечернее платье.

История шелка – из разряда невероятных случайностей, вроде открытия процесса вулканизации или французского пирога «тарт Татен». По легенде, его начали прясть в Китае в XXVII веке до н. э. Императрица Си Линши пила чай под тутовым деревом, и с ветки в чашку упал кокон шелкопряда. Императрица достала его, подцепив за краешек, и вдруг прямо у нее в руках он начал разматываться тонкой сверкающей нитью. Императрица приказала собрать тысячи коконов, и из них соткали первую шелковую ткань. На протяжении столетий изготовление шелка оставалось китайским ноу-хау и государственной тайной, но секрет похитила одна китайская принцесса: уезжая к жениху в Индию, спрятала в своей прическе несколько тутовых шелкопрядов. 

Шекинский комбинат «Азерипек», куда ведут все шелковые пути в Азербайджане, – наследник великих традиций. Расположен в самом центре города. Во времена Советского Союза здесь выпускали самые большие в стране объемы ткани, сегодня же на «Азерипек» производят весь шелк республики. Именно из него бакинские дизайнеры шьют наряды и печатают на нем узоры своих кялагаев: как сказал нам один из начальников цехов, «нигде больше в Азербайджане нет таких станков, чтобы сделать из кокона ткань, – это слишком сложно».

Станки на комбинате представляют собой чудной симбиоз прошлого и современности: в одном цехе можно увидеть экземпляры еще советские, а рядом с ними – немецкие машины, которые без участия человека растягивают шелковые нити в лазерную паутину и ткут богатый атлас с рельефными узорами. Умный станок в первом цехе, куда грузовиками доставляют тонны коконов и распаривают их в больших ваннах, при помощи сенсоров отделяет чистую нить от шелухи, контролирует вес и качество коконов, справляется с обрывами нитей и сам решает, на какой сорт ткани пустить сырье.

В последнем, самом дальнем цехе всё происходит вручную. Здесь развешаны и сушатся фисташковые, синие, огненно-красные, лимонные, цвета топленого молока кялагаи с только что отпечатанными узорами. «Вот этот называется «бута встречи», а этот – «бута расставания», – поясняют мне на ухо (в этом цехе вообще необычайно тихо, и говорят полушепотом). Через ряды раздувающихся цветных парусов мы проходим к небольшой лаборатории, где стоит теплый запах канифоли, парафина и солидола: их смесь наносят на старинные деревянные печати, а затем на шелк. Платок окрасится, а неокрашенное место в форме печати навсегда останется светиться нежным, чуть размытым узором.